Кошелек потяжелел, но особого удовольствия вампир не испытал. Колец и прочей бижутерии он не нашел — носить их под латными перчатками глупо. А вот один из мечей ему приглянулся — клинок работы хорошего мастера, к тому же не помеченный никакими гербами или клеймом оружейника. Продать такой за полцены — дело нескольких минут, если знать, где и кому продавать. Вампир завернул меч в холщовое полотно и привязал к котомке.

Он не испытывал ни малейших угрызений совести — как бы то ни было, он защищался. Защищал свою никчемную жизнь, с самим фактом которой эти выродки не желали мириться. Или просто дешевой и безопасной славы захотелось. Такие подрастут, будут ездить на войну, как на праздник. Будут жечь, грабить, убивать… Интересно, сколько жизней он спас, помимо собственной, убив этих желторотых щенков? Какая, к черту, разница. Сколько спас, столько спас. Хотя не факт, что и эти люди заслуживают жизни. Они ведь тоже с радостью подняли бы своего благодетеля на вилы.

Интересно, верили ли эти сопляки, что совершают благое дело? Что творят правосудие? Какая разница. Вера не должна быть слепой. А правосудие без возможности даже сказать слово в свою защиту — это попросту убийство. И вампир выбросил их из головы.

Внезапно до его чуткого слуха донесся топот копыт: господа рыцари все же пожаловали. Вот только почему сразу после заката? Глупо, как ни посмотри, глупо, ведь ночь — его время. Потом раздался стук погромче: колотили в ворота. Занятно, в высшей мере занятно. Благородные рыцари стучатся в дверь того, кого собираются убить? Навряд ли.

Оказавшись на стене, окружавшей замок, он осторожно выглянул из-за зубца и увидел три десятка кавалеристов и толстого человечка без доспехов и оружия, который колотил в стальную окантовку дубовых ворот ногой.

— Э-ге-гей, есть кто в замке? Я герольд его величества Реннара Справедливого, привез грамоту, его величеством подписанную, вампиру, здесь обитающему! Э-ге-гей, меня слышит кто-нибудь?

— Я слышу, — холодно отозвался Зерван, — прекрасно слышу.